lord_julian: (Default)
[personal profile] lord_julian
Letter From a Teddy Bear on Veterans' Day by Sarah Monette.



Письмо от плюшевого мишки на День ветеранов

1
Еще раннее утро, едва рассвело. Всю ночь лил дождь, скоро он снова пойдет. Густой воздух пахнет зеленью и свежестью. Парк пуст. Я иду по дорожке, небрежно, будто газету, держа в руке плюшевого мишку. А где-то впереди ждет Стена.
2
Стоял дождливый июль, собиралась гроза. Ты был мертв уже три месяца. Я сидел в своей комнате, читал. На похоронах был один из тех парней, что служили вместе с тобой. Не помню его имени, но у него обе ноги были ампутированы по колено, и он сидел в кресле-каталке. Он единственный говорил со мной так, будто я достаточно взрослый и понимаю, что происходит. Он дал мне «На Западном фронте без перемен» и сказал: «Эта книжка о том, что случилось с твоим братом и со мной». Я прочел книгу тем же вечером, потом прочитал ее еще раз, а потом пошел в библиотеку и принялся читать так, будто в чтении и заключалась жизнь. Я читал все, до чего мог дотянуться, включая кучу книг, которые, по мнению библиотекарей, мало подходили для тринадцатилетнего мальчишки. Но весь город знал про папу, а мама просто сказала: «Это развивает, верно?», и повесила трубку.
В тот день я, лежа в кровати, читал «Сепаратный мир» , а в глаза долбила головная боль. Пройдет еще два года, прежде чем кто-то сообразит, что мне нужны очки. Но головная боль была очень в тему: она подходила и к книге, и к моим мыслям. Я услышал грохот за стеной, в твоей комнате, да такой, будто запела труба Судного дня. Я полежал еще пару секунд – во рту пересохло, сердце колотилось, как бешеное – потом встал и вышел в коридор.
Твоя дверь была открыта; такого не случалось с тех пор, как ты отправился на самолет в Ноксвилль. Я заглянул внутрь. Мама стояла на коленях у твоего шкафа и швыряла вещи в большую картонную коробку. Источник грохота лежал на полу: твой спортивный приз миновал коробку и врезался в стену. Маленькая фигурка бегуна, венчавшая приз, лежала посреди комнаты, между кроватью и дверью, холодная и безжизненная, будто его сбили с ног при попытке к бегству.
– Мама? – произнес я.
Она выбралась из шкафа, откинула с глаз волосы и ответила:
– Да.
– Что?
– Да, я выкидываю все его вещи. Я не собираюсь всю жизнь держать в доме проклятый мавзолей.
Она смотрела на меня, как собака, готовая укусить. Она не плакала; она вообще никогда не плакала. И я знал, что она специально сломала твой приз.
– Мам, не надо…
– Выйди, – сказала она.
Я стоял в дверях с книгой в руке, заложив пальцем страницу, которую читал. И смотрел на мать.
– Ты что, не слышал меня? Выйди вон!
Я вернулся в свою комнату и закрыл дверь. Через десять минут началась гроза, и какое-то время казалось, что мама вступила в войну с грозой. Она ломала каждую твою вещь, которую можно было сломать.
Она выволокла картонный ящик на тротуар, прямо под дождь. Следом еще один. И еще. А потом пошла на кухню и принялась готовить ужин. Мы оба знали: папа вернется домой не раньше полуночи, и он будет пьян. Так что ужинали только мы с ней, и она приготовила ужин, мы поели, а потом разошлись по своим комнатам медленно угасать. Не знаю, чем мама занималась у себя; я этого так и не узнал. Бывало, она разрешала тебе зайти к ней, но ты никогда не пересказывал, о чем вы говорили. Я собирался сам спросить тебя об этом, когда стану старше.
3
День ветеранов – одиннадцатого ноября. Плохой день на работе. Даже мои пациенты встревожены, а уж на других отделениях просто кошмар. Там люди способны следить за календарем и понимают, что этот день должен принадлежать им. Но не принадлежит, и они знают об этом. Что бы мы ни делали, тут мы не в силах им помочь. Никто не способен вернуть им этот день.
Тебя не стало двадцать второго апреля. В этот день я могу взять выходной, и всегда беру его. Я говорю всем, что собираюсь домой, повидать маму и папу. Это срабатывает. Они практически ничего о тебе не знают; мне по-прежнему приходится объяснять, почему я работаю именно тут; как будто высокий интеллект освобождает от стремления помочь людям, заточенным в руины своего тела.
Разумеется, я лгу, когда говорю, что собираюсь домой. Я не возвращался туда с тех пор, как уехал в колледж, за исключением похорон. Через год после моего выпуска папино везение наконец сдулось. Глубокой ночью он съехал на своем «форде» с дороги, пьяный, как всегда. Машина врезалась в телефонный столб, и когда приехала скорая, он уже был мертв. Думаю, я ждал этого с тех самых пор, как он заявился пьяным на твою заупокойную службу. На папиных похоронах мы с мамой не разговаривали; она смотрела сквозь меня и не желала принимать, что я тоже ее сын. Я оказал ей ответную любезность.
4
Позавчера ты опять мне снился.
5
Стена черная. Обычно шрамы другого цвета, но она именно шрам: психический рубец, сделанный видимым и осязаемым, холодным и твердым. Реальным. Невозможно описать, как Стена давит на землю. Ее черное молчаливое присутствие безглагольно, это место для людей, у которых уже нет глаголов. Чернота Стены пожирает действие, как черная дыра пожирает свет.
6
Ты отправился во Вьетнам добровольцем. Тебе было восемнадцать; ты мало что соображал. Мне было двенадцать, и я соображал еще меньше. Я считал все, сделанное тобой, правильным по определению. В пределах моего опыта ты никогда не совершал ничего неправильного. Ты знал, что коммунисты – зло, и жаждал вступить в битву с тьмой и грехом. Тебе не довелось прочесть «Властелина колец»; тебя не предупредили о цене победы, которую платят даже добрые и чистые сердцем.
7
В ветеранском госпитале есть холл с длинным рядом окон. В солнечные дни мы выкатываем пациентов туда. Мы стараемся пристроить их так, чтобы они как можно дольше ощущали на себе солнечный свет. Даже растения отзываются на солнечный свет.
8
Маму не волновало, что я читаю за столом; это избавляло ее от необходимости разговаривать. Я сидел с книгой и листал страницы – хорошая маскировка, – но не читал. Я мог думать только о твоих вещах, лежащих под дождем в коробках. К утру соберутся стервятники и растащат все хоть чуточку ценное, а остальное заберут мусорщики. Люди, которые знали тебя, не получат ничего твоего, а новым владельцам твоих вещей будет наплевать, кому они принадлежали раньше. Я думал о том, как дождь бьет по страницам твоих книг. Она порвала все твои книги в бумажных обложках, разорвала пополам, прежде чем швырнуть в коробку; я видел, как страницы вылетают из коробок и опускаются вокруг нее на мокрый асфальт. Я представил, как страницы сморщиваются, слова расплываются и исчезают, и когда я вспомнил об этом, я перевернул страницу «Сепаратного мира». Мама ела, как машина, двигались только руки и челюсть, а взгляд был пустым и неподвижным. Ее глаза казались стеклянными, с ртутью внутри. Разбей их, и слезы отравят тебя.
9
Имена на Стене не обвиняют и даже не вглядываются в тебя. Хотя лучше бы они это делали. Статуи принять легче. Статуи могут смотреть на тебя или хотя бы друг на друга. Они могут создать, пусть и мимолетно, впечатление, будто смерть – не одиночество. Имена – просто знаки, которым больше нечего значить. Они не даруют прощения, потому что в них не осталось ничего, способного прощать.
10
Ты снился мне во Вьетнаме, хотя я никогда там не был. Ты снился мне в жарких джунглях; как ты прокладываешь путь через заросли, которые оборачиваются враждебными, опасными, чужими. Ты снился мне среди остальных солдат твоего взвода; иногда там был мужчина с твоих похорон, но он всегда сидел в инвалидной коляске, а обрубки ног прикрывал плед с характерным узором – «прелестные горы». В моих снах ты говорил с ними и смеялся, но я никогда не слышал твой голос.
11
Обычно на мой День ветеранов – твой День ветеранов – я иду на местное кладбище. Это старое место, заполненное тишиной. Я смотрю на надгробья похороненных там солдат, читаю их даты и думаю о твоих. Я помню свои прежние фантазии, в которых ты все еще жив, просто невидим, или стал монахом в Тибете, а то и что-нибудь похитрее. В моих снах ты всегда был мертв, недосягаем для волшебных историй, но лежа без сна и глядя в ночь за окном, я рассказывал себе истории. До сих пор не знаю, лучше от них было или хуже.
12
После ужина мы помыли посуду. Мы не разговаривали, в разговорах не было нужды. Потом мама ушла в свою комнату и захлопнула дверь. Возможно, она ее заперла. Обычно она запирала дверь, и я не знаю, хотела ли она держать снаружи папу, меня или нас обоих. Она категорически запрещала мне заходить внутрь.
13
Я замечаю первый намек на Стену, черное среди зелени, и внезапно понимаю, что у дорожки кто-то стоит. Я поворачиваю голову, сердце стучит быстрее. Но человек у дорожки не опасен. На нем камуфляжные штаны; на голой груди поблескивает солдатский жетон. Половина его головы покрыта красной и серой жижей, она пятнает шею и плечо. Оставшийся глаз смотрит на меня. Глаз карий, и потому я знаю, что это не ты; твои глаза были голубыми.
14
Я думаю о тебе, когда присматриваю за своими пациентами. Я спрашиваю себя, было бы лучше, если бы ты был одним из них, если бы ты был жив, и я мог коснуться тебя. Я смотрю на женщин, которые приходят навестить своих мужей, смотрю, как надежда в их глазах раз за разом сменяется болью, и думаю, нет, так лучше: ты мертв, и я не могу даже притвориться, что надеюсь еще раз увидеть твою улыбку. Но когда я просыпаюсь в пять утра и по мокрым глазам и влажной подушке знаю: мне опять снился ты, я понимаю – что угодно лучше этой пустоты, и я бы все отдал, только бы вновь коснуться твоей руки, даже если ты этого не почувствуешь.
15
Еще несколько шагов, и там стоит другой солдат, дальше – пара, а потом я прохожу через целую толпу мужчин, все в форме, и у всех жетоны блестят так, что глазам больно. Я знаю, если остановлюсь, то смогу прочесть имена на сияющих жетонах, и эти имена запылают в моей памяти. Я отворачиваюсь, отказываюсь читать, отказываюсь знать. Мне кажется, что в этой толпе есть мои пациенты, но их лица кажутся моложе, а взгляды осмысленны. Но я не останавливаюсь даже ради них. Я бы остановился ради тебя, если бы увидел тебя, но как я ни вглядываюсь, тебя здесь нет. Меня пронзает приступ жуткого страха: а узнаю ли я тебя, если увижу? Последний раз я видел тебя во плоти, когда мне было двенадцать. У меня нет твоих фотографий. Когда ты мне снишься, у тебя есть лицо, и я знаю – оно твое, но какими бы правдивыми ни были сны, они не реальны, и я не знаю, сможет ли мой мысленный взор выхватить из толпы твое настоящее лицо.
16
Я вернулся в комнату и положил книгу на кровать. Я немного посидел, глядя, как за окном темнеет, слушая дождь и думая о твоих вещах в тех коробках и о том, что сделает со мной мама, если заметит там меня. Скорее всего, она вышвырнет меня из дома, скажет, если я не хочу ее слушаться, я могу отправляться жить с тетей Синди в Ланор. Ты помнишь ее интонации в такие моменты. В то лето я все время чувствовал витающую в воздухе угрозу, хотя она и не произносила ее вслух. Наверно, потому, что все шуточки закончились.
Твоя дверь все еще была открыта; я заметил это, заходя в свою комнату. И я вспомнил, как ты выбирался из окна, когда хотел встретиться с друзьями. Через три четверти часа я тихонько открыл свою дверь и зашел к тебе в комнату.
Я не был там с тех пор, как ты завербовался; в любом случае, ты не особо жаждал видеть меня там. Но я помнил, как она выглядела, с постерами на стене и книгами на полках у кровати. Мама порвала все постеры и выкинула их вместе с книгами, она сняла с кровати покрывало и постельное белье. В комнате не осталось ничего от тебя, ничего от того, кем ты был и о чем думал. Мама сказала, что не хочет держать в доме мавзолей, но она превратила комнату в нечто худшее. Когда я читаю о поле боя после сражения, я вижу эту комнату – темную, пустую и жуткую.
Я не смел закрыть за собой дверь, вдруг мама услышит или выйдет в коридор и заметит. Я на цыпочках пробрался к окну, будто рядом кто-то спал, и я мог по неосторожности разбудить его. Я медленно, дюйм за дюймом, открывал окно, и только когда распахнул его настежь, понял, что все это время не дышал.
Я знал, как ты вылезал наружу; пару ночей, когда от меня требовалось поддержать твое алиби, мне довелось наблюдать за тобой. Но сам я никогда там не лазал и некоторое время сидел в окне, думая, справлюсь или нет. Но дождь все шел, все вымывал память о тебе из картонных ящиков. Наконец я перекинул ногу через наружный подоконник и потянулся к дереву.
Это был большой кизил, и я не припомню, чтобы он когда-нибудь был хоть чуточку меньше. Дерево укутывало стену дома, зеленое, белое и смеющееся или голое, коричневое и голодное. Ближайшая ветвь была достаточно далеко от окна, чтобы ни маме, ни папе и в голову бы не пришло, что ты сможешь выбраться по нему из дома. Всякий раз, когда я следил, как ты это делаешь, мое сердце едва не выскакивало изо рта, но когда пришла моя очередь, стало еще хуже. Я вытянул обе руки, уцепившись ногой за подоконник, и упал навстречу ветке. Какую-то секунду я был уверен, что рухну на землю и избавлю маму от необходимости смотреть на мое лицо, такое похожее, но все же не твое. И тут я дотянулся и вцепился в дерево так, будто оно способно отринуть весь мир и научить меня летать.
Я неуклюже перелез на дерево, обдирая руки и ноги, собирая волосами паутину, а футболкой – листья кизила. Ты делал все это легко и небрежно, по крайней мере, так мне казалось.
Дважды я чуть не упал, и когда наконец слез на землю, сердце колотилось, и я весь дрожал. Но мамино окно было с другой стороны дома, и она не могла меня заметить.
Я прошел по двору под дождем. Коробки сиротливо жались к бровке тротуара. Мне пришлось заставить себя открыть клапаны ближайшей, но потом я понял, что не могу заглянуть внутрь. Я не мог посмотреть на твои останки. Армия сказала, они не нашли твоего тела, по крайней мере, в достаточном количестве, чтобы прислать домой. И эти коробки были всем, что от тебя осталось. Я не глядя засунул руку в ящик. Мое лицо было мокрым, влажные волосы липли к шее. Пальцы нащупали что-то сырое и мягкое, и я вытащил его.
В сумерках и под дождем я едва разглядел свою находку. Это был плюшевый мишка, тот самый, которого ты забросил, когда мне было шесть, а тебе – двенадцать. Плюшевые мишки для малявок, сказал ты, но когда мама предложила отдать его мне, ты сказал: «Он мой», и мишка отправился в шкаф. Стоя под дождем, я вспоминал, каким маленьким, глупым и бесполезным, никчемней малявки, я тогда себя чувствовал. А на следующий день ты взял меня с собой в кино, на какой-то дурацкий фантастический фильм, который, по мнению мамы, не следовало смотреть ни мне, ни тебе, и я почувствовал себя десяти футов ростом.
Я стиснул в руках мишку и пошел к дому. Только у подножия дерева я сообразил, что не смогу залезть обратно, держа игрушку в руке. Я заправил футболку в шорты и засунул мишку за пазуху. Он прижался к животу, мягкий, влажный и беспризорный, и я полез наверх.
Забраться в окно было еще труднее, чем вылезти, но я справился. Я зашел слишком далеко, чтобы отступать, а мама, заметь она меня, заставила бы отнести игрушку обратно в ящик или сама уничтожила. Я представил, как она сжигает мишку: вонь горящего плюша и ее лицо, непреклонное и безжалостное, освещенное снизу пламенем. Я прокрался через твою комнату, четыре фута коридора, разделяющие наши двери, и зашел к себе. Тихонько прикрыл за собой дверь и только тогда снова начал дышать.
И начал искать место, где я спрячу мишку от мамы.
17
Иногда ты снился мне в моей квартире. Ты, в полевой форме и с жетоном, крался по гостиной, как по вьетнамской деревне. Ты смотрел на книги в моих шкафах, подбирал какие-то безделушки со стола и озадаченно разглядывал. Ты зашел на кухню и изучал содержимое холодильника; зашел в ванную и смотрел на аптечный шкафчик. В предпоследнюю ночь ты впервые зашел ко мне в спальню. Ты никогда не напоминал мне кота, однако ты крался по спальне как кот, ищущий другую дверь. Ты выглядел неприкаянным и подавленным. Ты подошел к кровати и долго стоял рядом, глядя на меня. Я не мог понять выражение твоего лица. Потом ты крадучись отошел, открыл шкаф, рассматривал ящики с одеждой. Ты нашел плюшевого мишку. Взял его, покрутил в руках, как крутил предметы, взятые со стола, и с негромким усталым вздохом положил обратно. Ты не узнал его. Он ничего для тебя не значил.
18
Толпа мертвых окружает меня. Они не дотрагиваются до меня, даже не протягивают руки. Но в их глазах тоска, тоска по теплу и памяти. Они не помнят, кто они. Они не могут прочесть собственные жетоны. Мне отчаянно, безумно хочется прочесть надписи на жетонах и назвать им имена. Но в то же время я знаю, что они не запомнят мои слова. Мертвые не в силах помнить себя; это приходится делать живым. И я не смогу стать памятью для всех этих людей, а если попытаюсь, то уничтожу себя. Я не могу быть даже твоей памятью. В какой-то момент я потерял тебя. Плюшевый мишка – просто старая игрушка, предмет из ткани, набивки и стекла, такой же мертвый, как и ты. Из него не вырастет жизнь и зелень; это не волшебный талисман, который сможет удержать тебя рядом или хотя бы позволит притворяться, что ты связан со мной.
19
Я подхожу к Стене. Мертвые прижимают руки к плитам и оборачиваются ко мне, в их глазах – невыносимая боль.
«Я не могу вам помочь», – говорю я и вздрагиваю от звука собственного голоса. Они меня не слушают; они ждут только одного – звуков имен, которых они больше не помнят.
20
Мама умерла через год. Рак. Он справился быстро, пожрал ее тело, будто она была собственным погребальным костром из сухих дров и керосина. Я навестил ее в больнице в Ноксвилле. Мы смотрели друг на друга, и я вдруг понял, что хотя я похож на отца и на тебя, у меня ее глаза.
На похоронах я был единственным скорбящим; все остальные, кто любил ее, уже умерли.
21
Я прятал твоего мишку много лет, перекладывал из одного тайника в комнате в другой. Когда я отправился в колледж, я взял его с собой, уложив на дно ящика с постельным бельем. Я прятал его от своего соседа по комнате, зная, что не смогу объяснить, зачем привез с собой потрепанного и местами плешивого плюшевого медведя. Мой сосед был отличным парнем, но когда у меня появилась возможность перебраться в одноместную комнату, я немедленно ей воспользовался. Это был мой секрет – наш секрет – и я бы предпочел умереть, чем осквернить его, разделив с другим.
22
Я не знаю, на какой из плит Стены твое имя, и больше не верю, что это важно. Я выбираю плиту посередине и оставляю мишку на границе между Стеной и дорожкой. Я покидаю мертвецов, сгрудившихся у Стены, и иду прочь.
Я оборачиваюсь. Как Орфей, как несчастная жена Лота.
Но это не предание. Там ничего нет.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

lord_julian: (Default)
lord_julian

April 2017

S M T W T F S
      1
23 45678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 06:32 pm
Powered by Dreamwidth Studios